ЛЮБЛЮ, НАДЕЮСЬ, ВЕРУЮ

02.06.2012 г.

Евдокимова В. А.

Люблю, надеюсь, верую. Поэзия, проза. — М.: ООО «Алисторус», 2012. —    264 с., илл.

В книгу поэзии и прозы «Люблю, надеюсь, верую» члена Союза писателей России Веры Евдокимовой вошли несколько циклов стихотворений, стихи последних лет, поэма, серия рассказов и «Этюды к семейной хронике» — воспоминания о раннем детстве, о военных и послевоенных годах. Вера Евдокимова публикуется с 1976 года. Ее стихи, рассказы, очерки, в т.ч. краеведческие, вызывали неизменный интерес читателей.

ISBN 978-5-905030-13-0

При оформлении книги использованы графические работы художника В.Е. Морозова

Очертания корней

О творчестве Веры Евдокимовой

Разве этот старый колодец, крапива и лопухи нужны для счастья?

Из рассказа В. Евдокимовой

Есть доминанта в каждой личности. Можно назвать это стержнем — но на один и тот же стержень накручиваются иногда самые разные — даже по колеру — ветки спирали — настолько разные, что уже не просматривается начало… корень…

Но вот — Вера Ананьевна Евдокимова. Виток биографии был, по сути, один, и давно. Когда неказисто одетая девочка из Солигалича приехала поступать на мехмат Московского университета и на глазах изумленной абитуры вышла с отличной оценкой за нестандартно решенную задачу и за знания вообще.
И началась другая жизнь. Где уже нет ежедневной ответственности за младших сестер и братьев, уже не надо быть старшей, но надо —  с той же ответственностью — выстоять в другом, не подвести свои корни.
Какие?
Интеллектуала из российской провинции.
Стать научным  сотрудником престижного НИИ. Женой, матерью троих детей.
И… не бросить писать.
О чем?
О том, чем душа жива. Краеведческие очерки. Тексты к капустникам. Тексты песен. И, конечно, с чего началось: стихи.
Подчеркнем: будучи прежде всего интеллектуалом. Аналитиком по складу своему. Не лириком.
Но почему идет самой основной нитью эта доминанта: детство, райцентр, древний русский городок, выросший возле монастыря, ровесника Сергиевой Лавры, он же малая родина — перед войной, во время войны, после войны?
Опыт каждой жизни уникален. Только не каждый может это воспроизвести.
Особенно вот так: без лишних комментариев, все равно что документально.
Речь о главном в этой книге. «Этюды к семейной хронике».
Названо скромно: этюды. А речь о подвиге.
О подвиге матери, сохранившей в войну четверых маленьких детей.
Не только их жизни — дух.
Два интеллигента — муж и жена — начали свою жизнь с коммуналки в бывшем купеческом доме.
А вскоре война, куда ушел он, и осталась она — с ними, маленькими. Она не сразу привыкла. Она изувечила правую руку в молотилке на воскреснике в ближнем колхозе, от недосыпания и тревоги за него.
Но потом выстояла. И нигде в этой хронике, написанной столько времени спустя ее старшей дочерью, нет и следа ущербности и драмы.
Что есть?
Есть то, что мама по вечерам читала детям книги. Сделавши все возможное ради хлеба насущного, кормила пищей духовной. Пропуская места, где про еду.
Есть: что дети успевали съесть в огороде то, что еще не созрело. И травки, которые начинали расти по весне. И соседка позвала на уху — так было вкусно! Но главное было все же не только это, а: вечер, приготовленное мамой из ничего лакомство — и чтение вслух. Про Нильса и диких гусей, совсем не похожих на тех, что на улице, от которых одна опасность маленькой девочке.
Вера в сказку поддерживала веру в жизнь. Реальности хватало с избытком — но не во всякую реальность так органично входит сказка.
Так возникало — негласно, не обозначенно, главное: три составляющих бытия: вера, надежда, любовь.
Как знать, может, он и вернулся с войны благодаря этому… Без ноги, но жданный.
Все это написано очень спокойно. Воспроизведено памятью спустя десятилетия.
Памятью, которая потом, в стихах, прозвучит почти в духе Есенина и Рубцова. И дело не в масштабе таланта — в теме, высказанной в другое время и другой личностью. В продолжение одной из самых глубоких и больных тем русской литературы, будь то поэзия или проза.
Можно стать горожанкой — но невозможно уйти от корней. От времени, в котором протекала жизнь обитателей дедовского дома. Где:

В светлой горнице с бревенчатой стены
Прилетают тепло-радостные сны,

Где теперь старый амбар

…стоит и время слушает,
Пустой под снегом и под дождиком.

Где захоронены по тайному обряду предки-раскольники, и ягоды черники — будто их глаза, и ветерок в лесу — будто их речи.
Вот так рисует Вера Евдокимова в стихах пейзажи, сотканные из позабытых ныне слов. Чудные строки, посвященные ушедшему.

 Там, где плакальщиц крики когда-то
Разносила река за версты,
Беспризорные  бродят телята,
Безымянные топчут кресты.

Или:

Половицею в доме не скрипнут,
Занавеску не тронут рукой.
Распластались над крышею липы,
Охраняя безлюдный покой.

Или:

Слежу с замшелого моста,
Как листья кружатся у сваи,
И как с небесного холста
Безгласно исчезает стая.

Три строфы взяты из разных стихотворений, но в каждом слышим: «без». Как получится жить «без»? без тепло-радостных снов в бревенчатом доме (в городском бетон и камень не греют), без тихой лазури деревенского утра, когда можно сойти к реке,

и клочья пара над водою
ловить ладонями с моста.

«Отчина»… «Дедовские погосты», «Бабушка Татьяна», рассказ «Поповна», героиня которого — выжив одна из всей большой семьи, пытается — не удержать, разве удержишь — хотя бы рассказать людям века нынешнего об истории, людях этих мест. О скупой красоте этих мест.
Но:

Дано ли высветить в ночи
Несказанное слово
И обрести свои ключи
В игралище суровом?

Лелеешь нежно, чуть дыша
Рождаемые строки.
А чья откликнется душа
На голос одинокий?

Иллюзий почти нет: еще есть редкие поездки в «отчину» — надышаться родиной, и отчетливое сомненье «внуки-то приедут ли сюда?», и есть совершенно эпическая строка:

Последний встретит предпоследнего.

И есть рассказы: «Возвращение», «Письмо», «Люблю, надеюсь, верую» — и рассказ «Приезжайте к нам в Починок», где мальчик рвется рассказать иностранным туристам, чем уникальны его родные места: может, там стоянка древнего человека?.. да вот только дороги хорошей нету туда.
Не отзвук ли это «Этюдов семейной хроники», где найден был детьми настоящий клад на чердаке, да вот только «керенки» уже в то время не действовали…
По сути, творчество Веры Евдокимовой — в продолжении русла четырех имен: Некрасов, Есенин, Твардовский, Рубцов. Это более чем сознает и она сама: в своих «Посвящениях», в «Ответе оппонентам»:
«Хожено? Хожено, снобы московские! /Я не стыжусь. /Ни от Есенина, ни от Твардовского не отрекусь. /Вам по душе пустота с выкрутасами? Бог вас спаси! / Чу!.. просыпается муза Некрасова /в новой Руси».
Вот вам снова: и надежда, и вера. В то, что традиция русского стихотворчества окажется сильнее «выкрутас», которые неизбежно временны — если не несут того содержания, какое было в «смутные времена» между Серебряным веком и революцией  у поэтов-новаторов: Хлебникова, Пастернака, Цветаевой, Маяковского. Интеллектуалу Вере Евдокимовой такое более внятно и приемлемо, чем противоположная струя мило-бесконфликтных «лютиков-цветочков».
И никак, несмотря на вышеизложенное, не причислить ее к певцам уходящего. Тому обратное — ее чувство юмора, сказавшееся даже в главной теме: «Потемневшие от времени и невниманья человечьего ангелы простерли свои крыла на потолке» (о музее, занявшем часть собора); в «Сказе про Демьяна-графомана…», в ритмике колядования («К открытию выставки Л.Демина»), в интонации стихотворения «Художнику Валерию Морозову»; в обрисовке будней женщин, сотрудниц конструкторского бюро: здесь тоже невозможно не процитировать окончание, очень мудрое и человечное: «Умны, заботливы, добры./Любая ноша вам по силе. / Не выходите из игры, /когда вас недооценили, / недолюбили, не поняв, — / судьба исправит недогляды,/когда ваш терпеливый нрав / в сердца людей добавит ладу».
Такой лад — это уже не оплот детства, который в прошлом, это ставшая внутренней сила, оттуда произошедшая. «Из разрозненных этюдов давних дней /я рисую очертания корней» — да, пишет Вера Евдокимова оттуда. Но пишет, уже познав земную жизнь, где женщине достается только иногда — высказаться, да и то порой от мыслей остаются только ритмы… «В суете, беготне и прочем / день мелькнет, как ветер в траве./На ночь пара уставших строчек/обретёт покой в голове».
Поэтому знаменательны, выношенны и просты строки, обращенные к старшей подруге — поэту Лидии Динуловой:
«Желаю, чтобы помнили друзья, /чтоб близкие душой не очерствели,/чтоб рифмы легкие из-под пера летели,/чтоб не давили будни бытия».
По сути, книга Веры Евдокимовой — это утверждение абсолютных человеческих ценностей, коими держится мир в любые, самые трудные времена, по одному этому стоит ее прочитать.

Ольга Блинова,
член Союза писателей России

 © В. Евдокимова

ПОПОВНА

Рассказ

Дом, в котором Ольга Никодимовна родилась, в котором последние десятилетия жила одна, построен в начале века. Поставлен был на правой обочине почтового тракта, третьим от моста на въезде в село Взорово. Местами сохранился под травой и песком булыжник, по которому звонко цокали ко­пыта и стучали колеса повозок и телег. Старинный тракт со­единял уездный город Кинешму, волжскую пристань Решму с волостным центром Журино. От большого моста через Юшму, что выдерживал груженые телеги и машины, остались внизу тёмные сваи, теперешний мост — только для пешехо­дов, для транспорта объезд в стороне.

Село Взорово с Покровской церковью, центром православ­ного прихода в округе, было значительным и многолюдным. Через дорогу перед окнами — старое кладбище, правее дома были ворота в ограде, вводящие жителей окрестных деревень в храм и на могилы близких; в Троицу в берёзовой роще, при­мыкающей к кладбищу с противоположной стороны, устраи­вали массовые гуляния, в годовой праздник на Покров вся округа непременно приходила и приезжала сюда. Старооб­рядческая церковь в Гаврилове собирала значительно меньше прихожан, хотя по деревням много было раскольничьих се­мей. Настоятелем Покровского храма служил отец маленькой Оли, её брата и сестёр Никодим Сретенский.

Мать рассказывала детям позднее, когда те подросли, а от­ца много лет не было с ними, как познакомилась с Никодимом. После окончания Костромской семинарии ему предло­жили на выбор три прихода, где настоятели состарились, при этом молодой священник должен был жениться на по­повне. Никодим остался сиротой, был ещё многосемейный брат, надеяться следовало только на себя. Поехал он знако­миться с приходами и поповскими дочками.

Раз, сказывала мать, постучали к ним в дом. Она, старшая, оставалась за хозяйку, готовила обед, остальные были в поле. Входит скромный юноша, лицом пригожий, справляется, до­ма ли отец Александр. Глянул на неё и замялся, щеки вспых­нули. А она длинными ресницами взмахнула и тоже зарде­лась. Предупреждал отец, что гость должен прибыть, да как-то неожиданно всё получилось. Остался Никодим во Взорове, не стал судьбу испытывать.

Сначала жили с семьей родителей Анны — в большом доме под железной крашеной кровлей. На отшибе дом, за кладби­щем и церковью; рядом сарай, баня, далее луг спускается к реке Юшме, которая плавно тут развернулась к югу. Сквозь де­ревья просвечивала купальня, на другом берегу круто взбега­ли дачи к берёзово-сосновому раздолью, построены приезжи­ми из Нижнего Новгорода. Летом народу много на лугу, око­ло купальни. Река широко в низине разлилась, мельничные запруды держали полноводье. Студенты, курсистки, дачни­ки — весело у них, нарядно смотрелись с поповского подво­рья. Никодиму с Анной не до того: строили свой дом по дру­гую сторону кладбища. Строили не один год. Уже дочка-пер­венец родилась, за ней сын... В трудах-хлопотах проходили года. Отец Александр полностью отошёл от дел, Никодим входил во все тонкости своей службы.

Пришла раз крестьянка из Овчинникова. Знал Никодим это большое семейство. Во Взоровском приходе остались из семьи двое старших сыновей, остальные в двенадцатом году подали прошение губернским духовным властям о переходе в старообрядческую церковь в Гаврилове.

Как взяли сыновей на войну, кланялась мать гавриловскому пастырю, чтоб молитвы творил о спасении на фронте сыно­вей её. Гавриловский ответил: за Ивана молиться будет, за старших — нельзя. Кинулась бедная мать к Никодиму — вразуми, батюшка, что делать? Посоветовал Никодим вер­нуться родителям в православную церковь, и ничего, что Иван старообрядец, станет он молиться Всевышнему о здра­вии всех троих. Спустя годы, когда уже и гражданская отпо­лыхала, и все трое вернулись невредимыми, говаривал Нико­дим отцу семейства:

— Правильно, мудро поступили вы. Многие ли вернулись с войны у вас в деревне? Не заказывали молебны о чадах сво­их, не уповали на милость Божью...

Да, в Овчинникове это была единственная семья, встретив­шая всех сыновей после проводов на Решемской пристани в неизвестную войну.

Обо всём передумает, перевспоминает Ольга Никодимовна, сидя на скамеечке возле дома. Прохожих мало. Утром тракто­ристы да скотники на ферму пройдут, соседка младшего в дет­садик отведёт, продавщица Нюра спешит: а вдруг телега с хле­бом из Журино уже пришла? Бабушка Ганя из заброшенной деревни за хлебом стороной проковыляла, через второй мос­точек вошла в село с восточной стороны. А уж приезжих и во­все нет. Теперешняя большая дорога, асфальтовая, прошла стороной, правее, спрямили её строители, и бывшее село Взорово оказалось в двух верстах от неё.

Через дорогу, наискосок от скамейки, дорогие могилы — мать и сестра похоронены возле бывшей кладбищенской ог­рады. Остальные родные — на новом кладбище, в двух вер­стах от дома. Всё реже ходит туда Ольга Никодимовна. Покра­сить кресты и оградку просит невестку, жену двоюродного брата. А на старом всё разрушено, могилки сохраняются, если живы родственники погребенных, да таких мало. Кажется, совсем недавно приезжала женщина, встала на колени перед осыпавшимся холмиком с подгнившим крестом, и взорвал дремоту июльского полдня плач вопленицы, и забытые давно слова слушала Ольга Никодимовна, не вытирая слёз... Не по­дошла к ней приезжая, не поговорила. Может, знала её в мо­лодости Ольга Никодимовна, да не захотела женщина от­крыться. Стих вопль внезапно, как и начался. Через пять ми­нут на взгорке мелькнули тёмный сарафан и тёмный платок плачеи.

Церковь и колокольню искалечили уже в пятидесятые го­ды. Ретивый был председатель сельсовета, столько сил прило­жил, чтоб разрушить Храм. А вскоре сам погиб, нехорошо кончил. Разрушили, разбили склеп купцов Криковых — русая коса валялась на каменном полу, мальчишки играли в склепе, вытаскивали истлевшую одежду... Какое-то проклятье всё-та­ки висело над семьей Криковых: сын-гимназист застрелился в тринадцатом, дочь умерла молодой... Ольга Никодимовна объясняла в школе детям, как страшно то, что происходит, но осторожно, с оглядкой: родители скажут дома — ну, попов­ская дочка, слушайте её больше!

На лето приезжает сестра Юля из Казахстана, где нашла она приют в годы лихолетья, да так и осталась. Целые дни прово­дит она в лесу, собирает грибы да ягоды. Племянница Катя, дочь умершего от туберкулеза брата, приезжает из Ростова южного раз в два года, сынок у неё большой. Летом в бабуш­кином доме живут дальние родственники из Кинешмы, они помогают по возможности в хозяйстве, — чинят, поправляют неполадки, будь то телевизор или кровля. Девять месяцев в году — одиночество, хотя через два дома по тому же поряд­ку коротал век двоюродный брат Алексей, тоже бывший учи­тель. Ольга Никодимовна к своему родственнику не очень-то благоволила; выпивал он, раз чуть не сгорел. Пока живы бы­ли его мать, тетка-долгожительница да лучший друг — двою­родный брат Вадим, был он обихожен. А как отошли почти одновременно в мир иной, оформила его в дом престарелых, да не прожил там и трех месяцев.

Пес Дружок лежит возле ног хозяйки и яростно облаивает изредка проходящих, хотя все ему знакомы, приезжие бывают только летом, да и немного их. Кутеночком Дружка нашли со­седи на мостике и подарили будущего сторожа Ольге Никодимовне. Очень привязалась к нему, жаль, что сердитый, даже на хозяйку раз кинулся. Видимо, голодал, а ей и самой плохо­вато было: за хлебом два раза в неделю надо очередь выстоять, рыбу, иные продукты редко завозят. Выручали свои куры.

Вот тракторист Николай спешит — опаздывает. Работает на ферме за рекой. Там не все ещё строения разрушили, что пе­ред революцией поставил хозяйственный заводчик. Красивое у него имение получилось! И что от него осталось...

— Здравствуй, Коля! — отвечает Ольга Никодимовна на приветствие. — Крыша у меня прохудилась, кухню заливает. Бутылочка у меня припасена, яичками расплачусь, да и от пенсии отложено. Когда придешь-то?

Николай сдвинул кепку на затылок, прикидывает:

— На той неделе сделаю.

Ольга Никодимовна довольна — хоть это дело сдвинется, Бог даст. Более семи десятков лет дому, сколько всего он ви­дел... Её счастливую жизнь лет до двенадцати, и остальную — с оглядкой.

Ощущение угрозы сравнительно благополучному бытию помнится ясно. Вдвоем с сестрой возвращаются от бабушки: она уже старенькая, дед умер, в доме живут с бабушкой две те­ти. Они угостили племянниц пирожками и сладостями, при­везёнными из Кинешмы, где тетя Шура учительствовала. Вот вбегают в дом, в коридоре из раскрытой двери слышат голос отца:

— Надо подальше куда-нибудь от властей забиться, в глухо­мань. Отца Михаила из Лужков взяли, отца Глеба вызывали в Кинешму, правда, отпустили. Моя очередь...

Девочки замерли. Оля глянула на сестру испуганно, у той глаза полны слёз, губы дрогнули. Не сговариваясь, разверну­лись — и бегом с крыльца. В огород.

— Не зря вчера соседская Тонька так грубо с нами говори­ла, у неё отец в Кинешме начальником.

— А я не поняла, — задумчиво сказала сестра, — отчего она грозилась? За что?

— За красивые платья. Да и у неё не хуже, только мятое да грязное.

Вернулись во двор, громко разговаривая. Входили в дом из­лишне шумно, топали. Мать вышла из кухни:

— Ну, как бабушка себя чувствует?

— Ничего. Как обычно. Пирожки, коврижки, леденцы ели.

— Давайте обедать. Старшие позднее придут. Окрошка да рыба, кисель.

Неделя-другая прошли в лихорадочных сборах. Укладывали тёплые вещи в сундуки, одеяла, подушки, зимнюю одежду. Кадушка с маслом, мешки с мукой и горохом. Родственники грустно смотрели, тетки говорили:

— И куда с детишками? Может, обойдётся...

Родные страшились за себя и за отъезжающих. Опоры не было. Явного сочувствия не видели, хотя многие прихожане искренне жалели отца Никодима.

В дом пустили молодую семью, оговорив условия: денег за жилье с них не возьмут, жильцы будут следить за домом до лучших времён, уберут зерно Сретенских и у родни оставят урожай, за ним предполагалось приехать на санях по перво­путку.

Неизвестность и страх парализовали всех. Как во сне — ту­манное утро, ржание лошадей, погрузка и увязывание сунду­ков и клади, на трех подводах отправились в Решму на при­стань. Олю оставили у бабушки до сентября, на несколько дней, а там — продолжение учебы в шестом классе в Кинешме, то есть сдавали на попечение тете Шуре. Старших от­правили к дяде в Ростов.

В первые недели, пока сухо было, приезжала Оля на выход­ные к бабушке. Проходила мимо своего дома, заглядывала во двор. Там какой-то мусор накопился, возились бесштанные ребятишки, покрикивала на них худенькая женщина. В забо­ре заметила выломанные доски. Вздохнув, шла мимо. Очень скучала по семье. Тете Шуре приходили письма от мамы, она заходила за Олей и шли они в маленькую комнатушку, что снимала тетя Шура недалеко от площади. Выходило по пись­мам, что устроились пока неплохо. Избу купили, село глухое на пограничье областей, место в церкви было оговорено от­цом заранее. На берегу Волги.

Перезимовали, на летние каникулы поехала Оля к родите­лям, знакомилась с диковатыми местными девчонками, с без­лесными берегами, с заброшенным дальним селом. Семья ре­шила оставить Олю в местной семилетке, что в посёлке непо­далёку.

Привыкала к новой школе, к новым одноклассникам. А между тем беда разыскала и в этом забытом Богом уголке. Снизу по Волге шла баржа с арбузами, один из мужиков за­шёл в дом батюшки, предупредил Сретенских: всех попов по прибрежным селам забирали, сажали на арестантскую баржу и отправляли на Север. И верно, видели они, как по стрежню реки поздними вечерами проплывали баржи, забитые людь­ми. «Арестованные», — говорили в народе. Бежать было не­куда. Значит, не миновать чаши сей. Анна готовила тёплую одежду и вещевой мешок для мужа.

В одну из октябрьских ночей в дом постучали. Вошли трое. Никодим молча стал собираться. Кончалась навигация, на­верх шла последняя баржа. Поцеловал страдалец дочек, пере­крестил, Анна повисла на нём. Её грубо оттолкнули от мужа. С воплями бросилась вслед на берег, старший пригрозил: «За­молчи, не то...» Село как вымерло. Все слышали её крики, ни­кто не скрипнул калиткой, выходить бесполезно. Она стояла на берегу, только негромкие голоса на пристани, ничего не видно. Вот баржа отвалила от причала. От холодного ветра за­коченела. «Господи, помоги!» Не помнила, как вернулась в дом, где её ждали не спавшие дети.

Прощаясь с женой, советовал Никодим:

— Вас-то не тронут, без родных пропадёте, возвращайтесь на родину.

Оля вернулась в кинешемскую школу. Семье пришлось до следующего лета жить с постояльцами, — куда зимой девать­ся? Да и осмелели за год с лишним постояльцы: никуда, мол, не уйдём, возвращайтесь туда, откуда приехали. Перетерпели и это.

Первая весточка от отца пришла месяца через три из Соловков. Зимнюю одежду у него украли в дороге. Собрали посыл­ку, отправили бедному Никодиму. Родные старались меньше общаться с соседями. На церковь надолго повесили замок. Началась приглушённая сумеречная жизнь, все притаились. Вскоре арестовали в соседних деревнях трех председателей недавно организованных по указке властей колхозов: написа­ли на имя Сталина письмо-жалобу на областные власти — весь семенной картофель отобрали осенью. Написали в кон­це ноября, в декабре их арестовали и увезли в кинешемскую тюрьму. Одного скоро отпустили, двое работали до суда на кирпичном заводе в горячем цехе, после суда — на торфораз­работках под Ивановом.

Мрачные колхозные времена... Оживление и подъем после гражданской войны, нэповские годы кончились. А как пове­селели оставшиеся в живых мужики после гражданской: зем­лю дало государство, лес на избы отпустило почти бесплат­но — стройся, мужик! Бедняки новыми домами обзавелись. Летом — земля, зимой — валенки катали, вниз по Волге спу­скались, продавали. Овец держали. Землица бедная, своего хлеба не хватало — прикупали. Семейные мастерские сапого-валяльные устраивали в баньках, их обычно у речки ставили. А тут снова народ в бедствии. У Сретенских оставались ещё какие-то вещи, их после Рождества можно было на продукты выменять. Посылали отцу кое-что. Он то писал, то замолкал надолго. Вернулся домой перед войной, в 39-м. В войну от­крыли двери в храме Покрова. Женщины, дети и старики по­тянулись в церковь. И снова молился отец Никодим о спасе­нии жизни воинов, мужей, сыновей и братьев крестьянских. Чёрные от горя и голодухи женщины истово крестились, от­вешивали поклоны Всевышнему. Болели ноги у отца Никоди­ма, застудил на Севере, трудно ему службу выстаивать. Как узнали прихожанки, что собрался на покой — просили слёз­но: батюшка, не бросай нас, Бог тебя слышит, молись за на­ших... Чаще всех приходили в церковь те, кто «без вести» по­лучил. Мать и дочь из дальней деревни Афонинской так на отца Никодима смотрят... Не верят в смерть сына и брата: жи­вой Ванюша!.. Уж Победу два года как отпраздновали, и отца Никодима схоронили, молодой поп на его место заступил. Одна Мария приходит, мать не может одолеть дальней доро­ги. Раз гроза с ливнем после службы. Увидела в окно Ольга Никодимовна, что Мария от церкви сворачивает к новому большаку. Вышла, окликнула её:

— Не ходи, поздно уже, да по такому-то дождю. Ночуй у меня. Не обременишь нисколько, на сено половички посте­лю.

Попили чайку. Хозяйка вынула из-за иконы памятную бу­мажку с именами.

— Вот видишь, Мария Николаевна, отец молился за твоего брата, ему казалось — живой он. Может, в плену был.

— И мама говорит: жив Ваня. Ведь к нам приходили, — шёпотом добавила она. — Мужчины незнакомые. Все выспра­шивали, писал ли нам Ваня, когда последнее известие было — до казенного письма или после. Ничего не сказали, осмотре­ли избу, сарай, письма его почитали. Ушли, уехали. Как это растолковать, Ольга Никодимовна?

— Значит — живой. Вон Егор Лапин вернулся из плена...

— Да говорила я с ним. В Сибирь многих отправили после дознания, как да когда попал.

Утром Мария, как трава пообсохла, пошла в магазин, хлеба да соли купила и отправилась в свою Афонинскую. Недели две спустя, под вечер зашли во двор к Ольге Никодимовне двое, по всему видать — бывшие военные. Говорили коротко, строго:

— Знакомы ли вы с Марьей Веселовой из Афонинской?

— Как же, знаю.

— Говорила ли она о своем брате?

— Без вести он пропал.

— Не появлялся ли он здесь осенью 46-го?

— Как ему появиться, если Мария и её мать до сих пор не знают, что с ним?

— Как часто встречаетесь с Марией?

— В церкви, иногда в магазине.

— Две недели назад разве не ночевала у вас?

— Ночевала. Погода-то какая тогда была? Ливень с грозой, куда ей на ночь глядя в такую-то пору?

Старший сказал жестко:

— Если что узнаете об Иване Веселове, немедленно сооб­щайте в Кинешму. Адрес запомните...

Спустя несколько дней встретилась с Марией возле хлебно­го фургона. Продавщица отошла корову подоить, лошадь от­махивала хвостом слепней, возчик сидел в тени, притулив­шись к стене магазинчика. Осторожно намекнула Марии, что Ваня, скорее всего, жив, как-нибудь даст знать о себе.

Появился Иван через девять лет. Красивый седой мужчина, женщина и две девочки подошли к церкви, к тому, что оста­лось от неё. Постояли у бывших ворот, он перекрестился, по­клонился. Ольга Никодимовна невольно вышла к приезжим. Вгляделась пристально — наверняка земляк. Он шагнул на­встречу:

— Здравствуй, Ольга Никодимовна!

— Никак Иван Николаевич? Матушка тебя не дождалась. Уж как она молилась за тебя! С Марией-то виделся?

— А как же? У неё остановились. Привёз семейство свое на Родину, знакомьтесь.

Потом продолжил:

— Написать я не мог. Такие были обстоятельства... Не мог.

— Не забыл родные места?

— Изменений много... Дома покосились, есть заколочен­ные, дорога из Афонинской к большаку травою зарастает.

— Ещё бы! Вернулись-то с войны не работники — похо­ронки да инвалиды. Выбила мужиков вторая война, обессиле­ли деревни наши. А нынче, гляди, и вовсе обезлюдели, моло­дёжь в города сбегает. Сам-то не собираешься вернуться?

— Да нет... Ушло время. Дом на Дальнем Востоке, работа. Не по своей воле там оказался.

И совсем немного времени после той удивительной встречи утекло. На автобусной остановке старуха в тёмном платке си­дела сгорбившись. «Незнакомая», — мельком отметила Ольга Никодимовна. Подошёл автобус. Поднялась старуха со ска­мьи с трудом, подняла голову — батюшки мои, Мария!

— Здравствуй, Ольга Никодимовна!

— Не узнала тебя. Что-то случилось?

— Умер Ваня. В одночасье. Так и не знаем, отчего. Вдову и племянниц жалко... Уж так убиваются! Ещё бы — хороший он был, добрый.

Пятидесятые позади. Поразъехались молодые, детишек ма­ло, в школах по два-три ученика осталось. Объединять их не стали. Детям неудобно из дальних деревень ходить, особенно в мороз да метель. Во Взорове семилетку ещё до войны откры­ли, она оставалась. Ольга как пришла после окончания девя­тилетки в начальную школу, так и продолжала учительство­вать в школе-интернате за речкой, работала и в Антипинском детдоме. Сестра Юля в Казахстане, в Ростове умер брат от ту­беркулеза, умерла сестра Люба, родителей нет. По соседству, в доме деда, жили тетки. По всем окрестным деревням — её ученики, всех помнила, обо всех знала. Большинство разъеха­лось. Близких душевных отношений не допускала: не доверя­лась людям, жизнь тому научила. Да и не только её. Вон в со­седнем Антипине доживал век старик Николай Кириллович. Дряхлая его дочь жила по соседству. В начале тридцатых про­пал — говорили, утонул, объявился после смерти Сталина. До революции служил урядником в Вичуге, в деревню приез­жал на тройке с бубенцами. А после того случая, как председатели трех колхозов написали о картошке на имя Сталина, он в тюрьму попал: среди председателей был зять, да и про­шлое припомнили. Понял бывший урядник — не будет ему покоя от властей. Оставил записку на берегу Волги — жить, мол, больше не желает. И вещички кое-какие. Сам вниз по­дался, где-то под Саратовом затаился. Через верных людей дал знать детям о себе. Жены его уже не было на этом свете. Двадцать лет с лишним не ступал на родную землю. Домишко осел, состарился, в деревне много новых людей. Раз, возвра­щаясь из Антипинского детдома после работы, увидела Ольга Никодимовна незнакомого старика возле тропы. Глянув мельком на него, прошла было мимо, но услыхала:

— Здравствуй, Ольга! Не узнаёшь?

Вот как было... После той встречи тянуло её поговорить со стариком откровенно, узнать подробности, как удалось ему уберечься. Вот если бы и отец в свое время что-то придумал... Эта мысль часто возвращалась к ней. В Покров, захватив ис­печённых горячих пирожков с капустой и картошкой, отпра­вилась Ольга Никодимовна в Антипино. Слава Богу, дождя не было, благополучно миновала крутую тропу к дому Николая Кирилловича. Старик поблагодарил за пирожки.

— Помнишь, Оля, какие гулянья бывали в Покров-то? Ни­когда такого не будет больше, согнали народ с земли.

О главном говорить не захотел:

— Ушло время, много всего было... Близких не вернешь, былого не поправишь.

Умирали последние старожилы, потомков в селе мало оста­лось, больше приезжих. Ферму на горе организовали, пригла­сили желающих крестьянствовать из других мест. Совхоз строил каменные одноэтажные домики для поселенцев. Ка­кими же куцыми они казались! Ни деревца возле них, ни цве­точка не посажено, ни сараюшки, ни бани не сработано. При­глядывалась к новым Ольга Никодимовна. Придёт за моло­ком к поселенцам — рассказывает, каким красивым село бы­ло раньше, какие пикники на лугу устраивали, какие палатки с товарами стояли вдоль дорожки через луг до самого берега. Сколько же народу жило! Давно люди поселились здесь, вы­горало село, вновь отстраивалось, и не раз.

Приезжие слушали невнимательно, по глазам видно бы­ло: неинтересно слушать навязчивую старушку, и она замол­кала. Пыталась с ребятишками заговорить, когда мимо её ска­мейки проходили, — они быстро убегали, не дослушав, то на речку с удочками, то в лес с корзинками.

«Кому я оставлю старые альбомы, кому интересно прошлое Взорова? Конечно, можно в Кинешемский музей сдать кое-что, что племянница не возьмет, да ведь хранить бумаги и там негде, в пыльном шкафу пролежат век, кто ими заинтересует­ся?»

Последняя, кто помнит старое... Юля далеко, слава Богу, хоть тянет её на родину, приезжает. Хоть бы подружка из Кинешмы заглянула в гости! Вспомнили бы старое, вернулись бы в молодость. Только она всё поймет, только она всё знает... Только ей душу открывала в редкие встречи. Жених Ольги вместе с отцом-матерью сгинули в Сибири в тридцатые; вто­рой раз судьба лицом к ней повернулась — война отняла пред­полагаемое счастье. Украдкой да тайком не могла урывать счастье... В длинные зимние ночи, особенно к утру, когда из­ба уже выстывала, возвращалась памятью к прожитому, и думалось: а могла ли иначе жизнь свою устроить? Наверное, могла, но для этого надо было в город податься, куда-нибудь на завод или фабрику, ведь по деревням все одинокие бабенки были, и толковые, и пригожие, и руки работящие, да му­жичонки неважные, пьянчуг развелось столько, и неважных-то этих кот наплакал... Многолюдье городское её отталкива­ло, после совещаний или конференций в Кинешме с радос­тью возвращалась в свою отчину, к тишине и чистому пока воздуху.

Но тяжело стало. С каждой зимой всё труднее носить по скользким ступеням ведра с водой. И ведёрочки-то малень­кие теперь берёт. Слава Богу, колонки поставили, из колодца-то ведро уже не вытянуть, багром лед не сбить. С вечера надо дров принести из сарая, чтоб прогрелись да подсохли. Рано утром разжечь печь. Летом куда ни шло — на плитке чай вски­пятить можно, отварить картошку; зимой — попробуй не встань, выстынет дом — пропадешь. Хоть знобит, хоть мочи нисколько — надо подниматься. Когда уж совсем худо стано­вилось, встанет, накинет платок и пальто, ноги — в валенки, тихо до соседей добредёт: «Ленушка, не истопишь ли печь мне? Неладно со мной нынче». Энергичная молодая соседка дальней родней доводится. Быстро одевается, на ходу давая распоряжения детям, идёт к старой учительнице. Ольга Никодимовна, чем могла, благодарила соседей. Получит посыл­ку от сестры или племянницы — к ним идёт с гостинцами.

Изредка при порывах особенно сильного ветра раздается на кладбище треск-стон: упала очередная старая берёза. Ольга Никодимовна спешит к соседям — надо бы распилить упав­шее дерево на дрова. Старшие соседские ребята берут пилу, топор, она семенит за ними. Распиливают упавшую берёзу на кряжи, сердцевина чёрная, больная; она собирает ветки, складывает в кучу. Хорошо, если в это время гостит племян­ница или заглянет кто-нибудь из близких. Потихоньку ветки можно перенести во двор. Несколько кряжей соседи прино­сят ей. Могилки-холмики около упавшей берёзы окончатель­но вытаптываются, она чувствует себя виноватой. Устала уж расстраиваться, видя, как всё кладбище перерезается тропка­ми. А уж в последние годы поселковые молодцы на тяжёлых машинах проезжают по могилам, чтоб укоротить путь на де­сяток-другой метров. Ни директор совхоза, ни бригадиры ни­чего молодцам не говорят по этому поводу, а старуху они толь­ко обидят грубым словом.

Как-то спросил её бывший соученик по Кинешемской школе, оказавшийся в родных местах по случаю — на похоро­ны сестры приехал:

— Простила ли ты, Оля, советскую власть за покорежен­ную жизнь семьи?

Ольга Никодимовна не сразу ответила. Пожалуй, она не ис­пытывала ненависти к властям, а вот недоумение — часто. Почему некоторые радовались, когда несколько дней запла­канная мать собирала спешно семью на бегство? Как злорад­но сказала ей ровесница:

— Не всё коту масленица!

Повзрослев, поняла, что жила семья благополучнее многих крестьянских. Но ведь и трудились в доме с младых ногтей. Кругом как на дрожжах вырастали в нэповские годы средние хозяева. Много богатых было, появились заводчики среднего размаха. Сретенские жили много скромнее этих энергичных и удачливых людей.

Ненависти не было, а обида росла вглубь и вширь, она от­равляла доступные радости, открыто нельзя было выплеснуть её, затаенная, угнетала она душу и сердце. Когда погиб пред­седатель, разрушитель церкви, злорадно подумала: «Наказал-таки Господь». А потом посмотрела — сыновья его без отца шалопутничали, пить начали рано, старший под мотоциклом покалечился. Сначала думалось: «И детей Господь не милу­ет!» Но тут же противомысль: «А как же дальше люди жить бу­дут? Дети всех этих завистников, доносчиков, палачей? Их же много! Что же с народом станет? Такое село погибает, а новые — как перекати-поле, как на вокзале себя чувствуют...»

И ответила Ольга Никодимовна своему соученику:

— Обиды мои время приглушило. А советская-то власть са­ма себя наказала да и всё омертвила — людей на земле не ос­тается. И без Бога нельзя, сам видишь.

... А время движется. Пора и за хлебом в магазин. Фургон маленький, надо поторопиться, чтобы досталось белого вкусного журинского хлеба, его выпекают в старых печах, постро­енных до революции хозяйственным заводчиком, в городе хлеба такого не знают.

Ольга Никодимовна встает со скамейки. Пока хлеб разгру­жают, можно узнать все окрестные новости, посудачить. Дру­жок доволен, что всласть погоняет кур по пути в Матвеев­скую, в магазинчик, — деревня тесно примкнула ко Взорову, границы чёткой уже и нет, только старики и помнят её.

Довольная собой, возвращается старая учительница с аро­матной мягкой белой буханкой и чёрным хлебом. Почти у до­ма догнала её Валюшка, девочка лет девяти, из семьи приез­жих:

— Бабушка Оля, историю-то вы не досказали...

— Верно, деточка! На чём же мы остановились?

У Валюшки нетерпение в распахнутых глазах, здесь без ска­мьи не обойтись.

— Да, так вот, заблудилась Манечка, далеко от дому ушла. Солнце опустилось за ели, сумеречно стало. Села бедняжка на пень и заплакала горько-горько. Кузовок с ягодами рядом поставила. Сквозь плач слышит:

— Вставай, девочка, пойдём домой...

Ладошки с лица скинула, головкой повертела — никого. Потом заметила — в нескольких шагах сидит в траве зайчиш­ка, смотрит на Маню, хвостик у него подрагивает. Взяла она кузовок в руки, поднялась с пенька и стоит в нерешительнос­ти.

— За мной иди, торопись, ночь надвигается, — тот же го­лос. И зайчик нетерпеливо лапками перебирает. Вот он прыг­нул вбок, девочка двинулась за ним. Снова — прыг, Маня то­ропится. Через несколько минут были они уже на опушке. Поле большое, на краю его, в низине, избы, место показалось Мане незнакомым. Зайчик сидит в траве, смотрит на неё.

— Гляди внимательно. Твоя деревня правее. Вон крыша краснеет в соснах, узнаёшь?

Присмотрелась Манечка — верно, выглядывает крыша школы, сосны возле неё курчавятся, обрадовалась девочка, поглядела на зайчика:

— Спасибо тебе, друг! — и по краю поля, по огородам к до­му кинулась. До того, как спрячется солнце, успеет она добе­жать до мостков через речку, а там и рукой подать до дому...

— И это всё? — спросила Валюшка.

— Да, вбежала домой. Уж как мама с папой обрадовались, сестра с братом — тоже, все они за неё испереживались. По­дружки-то давно домой вернулись, не сразу заметили, как по­теряли...

...Так день-то и пройдёт. Пообедать, отдохнуть немного, нынче пятница, глядишь, невестка Надя из Кинешмы на вы­ходные приедет в бабушкин дом, зайдёт обязательно, она женщина заботливая и совестливая. Посидят с ней за чаем, посмотрят альбомы, вспомнят близких, особенно помянут рано ушедшего брата и мужа, сына тети Шуры. И тихое без­людное пространство в доме и вне его наполнится образами, голосами, смехом.

Альбом поможет вернуть утраченное хоть на несколько минут. И морщины как бы разглаживаются, и спина вы­прямляется. Ой, как хочется вернуть давнее. Не молодость даже, нет, — ей предшествующее, надёжное, мудрое, на­всегда утраченное. Где-то прячется смутная мыслица: вер­нуться бы к тому перекрестку, что судьбу определяет. Не­чёткая такая мыслица, этот перекресток не вырисовывает­ся никак в памяти. Постоять бы на нём, оглядеться... И так обидно — никак он не проясняется, не может быть, чтоб его вовсе не было, у каждого он встает на пути. Не то обид­но, что отворотку выбрала не совсем подходящую, это уже не важно сейчас. Но когда он был, каким он был, где он был, перекресток судьбы? Отворачивается память от пря­мого вопроса.

 

Последнее обновление ( 04.05.2013 г. )